Дом кутался во мрак точно мрак мог согреть промозглую сырость средство выразительности как

Дом кутался во мрак точно мрак мог согреть промозглую сырость средство выразительности как

Что-за дом притих, погружен во мрак ?
На семи лихих, продувных ветрах.
Всеми окнами обратясь в овраг,
А воротами на проезжий тракт.

Ох устал я, устал, но лошадок распряг.
Есть живой кто-нибудь ? Выходи, помоги.
Никого. Только тень промелькнула в сенях,
Да стервятник спустился и сузил круги.

В дом заходишь, как, все равно в кабак.
А народишко — каждый третий враг.
Воротят скулу — гость непрошенный,
Образа в углу и те перекошены.

И затеялся смутный, чудной разговор,
Кто-то песню стонал и гитару терзал,
А припадошный малый, придурок и вор
Мне тайком из-под скатерти нож показал.

Кто ответит мне, что за дом такой?
Почему во-тьме, как барак чумной?
Свет лампад погас, воздух вылился,
Али жить у вас разучилися?

Двери настеж у вас, а душа взаперти,
Кто хозяином здесь? Напоил бы вином.
А в ответ мне Видать был ты долго в пути
И людей позабыл, мы всегда так живем.

Траву кушаем, век на щавеле
Скисли душами, опрыщавели.
Да еще вином много тешились
Разоряли дом, дрались, вешались.

Я коней заморил, от волков ускакал,
Укажите мне край, где светло от лампад
Укажите мне место, какое искал
Где поют, а не стонут, где пол не покат.

О таких домах не слыхали мы,
Долго жить в потьмах привыкали мы.
Испокону мы в зле да шопоте
Под иконами в черной копоти.

И из дома где косо висят образа
Я коней очертя гнал, забросивши кнут
Куда кони несли и глядели глаза,
И где люди живут, и как люди живут.

Сколько кануло, сколко схлынуло.
Жизнь кидала меня, не докинула.
Может спел про вас неумело я,
Очи черные — скатерь белая.

Мой идеал письма: навсегда заглушить поэта, которого в себе носишь; стереть малейшие следы лирики; перешагнуть через себя, отречься от взлетов; за­топтать любые порывы и даже их конвульсии.

Выше всего я ставлю сухую, как скелет, прозу, све­денную судорогой.

Доведи я до конца хоть десятую часть своих замы­слов, я бы написал столько, сколько другим и не снилось. К несчастью или по счастью, я всегда це­нил возможность выше реальности: действие — ка­кое бы то ни было! — не для меня. Я до мелочей продумал все, за что так и не взялся. Дошел до границ воображаемого.

О том, зачем писать

Писать для меня значит мстить. Мстить миру, мстить себе самому. Едва ли не все, что я написал, продик­товано местью. За которой приходит облегчение. Я здоров, только если одержим. Чего я больше все­го боюсь, это сорваться в бесстрастность. Для ду­шевного равновесия мне необходимо нападать.

Россия! Я всем существом тянусь к этой стране, ко­торая превратила в ничто мою родину.

О философии

С близкого расстояния любая мелочь, какая-нибудь мошка, выглядит таинственной; издалека она — пол­ное ничтожество. Дистанция упраздняет метафизику. Философство­вать — значит все еще быть заодно с миром.

Достань мне решимости выть ежедневно по пятна­дцать минут, каким бы душевным покоем я наслаж­дался .

О ненависти

Эти приступы бешенства, желание лопнуть от зло­сти, растоптать весь мир, отхлестать вселенную — как их унять? Сию же минуту отправиться на кладби­ще — на прогулку, а лучше насовсем .

О внутренностях

У меня в жилах не кровь, а мрак.

О скитаниях

Д., которому я рассказал, что вот уже тридцать лет живу в номерах и умудряюсь нигде не пускать корни, с гордостью еврея назвал меня «вечным гоем».

О несовременности

Быть несовременным . Подобно камню.

Из писателей я могу читать только самых больных, тех, у кого каждая страница, каждая строка освещена болезнью. Я ценю здоровье как усилие воли , а не как наследство или дар.

О разговорах

Мне нечего сказать людям, а все, что говорят они, меня не интересует. И при этом я — человек, несо­мненно, общительный, поскольку оживаю только среди других.

Чем больше читаешь — а читаю я слишком много! — тем чаще говоришь себе «нет, не то», а «то самое» опять улетучивается из книг, которые одну за дру­гой поглощает твоя лень. Ведь «то самое» нужно най­ти в себе, а не вовне. А в себе находишь одну неуве­ренность да рассуждения по поводу этой неуверен­ности.

О главных античных философах

Два величайших мудреца древности, идущей к кон­цу: Эпиктет и Марк Аврелий, раб и император. Не устаю возвращаться мыслью к этой паре. Самое слабое и недолговечное у Марка Аврелия — от стоицизма, самое глубокое и прочное — от его тоски, иными словами — от забвения всяческих уро­ков. (То же самое — у Паскаля).

О кофе и сигаретах

Глоток кофе и сигаретная затяжка — вот мои насто­ящие родители. Теперь я не курю, не пью кофе и чувствую себя обездоленным сиротой. Меня лиши­ли достояния: яда, того яда, который давал мне силу работать.

О мириадах солнц

Сегодня утром услышав, как какой-то астроном рассказывает о мириадах солнц , я не стал приводить себя в порядок: к чему теперь мыться?

Проплывали облака. В ночной тишине можно было услышать шуршание, которое они второпях издавали. Зачем мы здесь? Какой смысл может иметь наше ничтожное присутствие? Вопрос без ответа, на который, однако, я ответил инстинктивно, без тени раздумий и не стыдясь того, что изрекаю чудовищную банальность: «Мы здесь для того, чтобы принять муки, и более ни для чего».

Я думал, что стану пьяницей. Я был почти в этом уверен. И мне нравилось состояние бессознательности, эта безумная гордость пьяницы. И я много любовался обычными алкоголиками в Решинари, которые каждый день были пьяны, пьяны, пьяны. Среди них был скрипач, который проходил мимо меня и играл, я бесконечно им любовался. Все люди работали в поле, а он был единственным на улице, кто приходил со скрипкой и пел. Я тогда бесконечно восхищался им, это был единственный интересный человек во всей деревне. Все что-то делают, и только он один веселится. Но через два года этот пьяница умер. Это был единственный человек, который что-то понял, осознал.

Я принимаю решение стоя, а потом ложусь — и отменяю его.

Во всей истории мира нет такого действия или со­бытия, героем которых я бы хотел быть. Пусть нич­то не носит моего имени. Но сказать кое-что я хотел бы. Только пока не знаю что.

№ 1. Обобщённость и абстрактность, терминологичность лексики, объективность и подчёркнутая логичность изложения характеризуют _________ стиль.

Научный

№ 1. Документализм изложения, сочетание стандарта и экспрессии, стремление к новизне и яркости изложения, призывность, наличие общественно-политической лексики характеризует _________ стиль.

Публицистический

№ 1. К числу основных стилевых черт научного стиля НЕ относится

предписующе-долженствующий характер (это черта официально-делового стиля. Она проявляется в использовании инфинитивов, нередко со словами приказываю, постановляю, необходимо, следует, должен, обязан, имеет правои т.п. Научному стилю эта черта не свойственна)

№ 2. К подстилям научного стиля НЕ относится

Публицистический

№ 2. К числу факторов, определяющих объективность содержания научного текста, НЕ относится

неличная манера повествования

ссылка на научную традицию

Использование междометий и эмоциональных частиц

прямой порядок слов

№ 3. Языковой особенностью публицистического стиля речи НЕ является

широкое использование общественно-политической лексики

употребительность конструкций, активизирующих внимание слушателя (читателя)

Насыщенность узкоспециальными терминами

№ 3. К числу важнейших стилевых черт публицистического стиля речи НЕ относится

Отсутствие экспрессивных языковых средств

№ 3. К числу жанров публицистической речи НЕ относится

Монография

№ 4. В официально-деловых текстах НЕ употребляются

риторические вопросы

причастные и деепричастные обороты

№ 4. К числу основных стилевых черт официально-делового стиля НЕ относится

Отвлечённо-обобщённый характер

№ 5. Основной функцией разговорного стиля речи является …

Коммуникативная

№ 6. Средство выразительности, представляющее собой прямое сопоставление двух явлений с тем, чтобы пояснить одно из них при помощи другого, называется .

Сравнение

№ 6. Предложение «Дом кутался во мрак, точно мрак мог согреть промозглую сырость» (Б. Пильняк) содержит такое средство выразительности, как …

Олицетворение

№ 6. Стилистическая фигура, построенная по принципу контраста, резкого противопоставления понятий, положений, образов, называется .

Антитеза

№ 6. В пушкинских строках «Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел» обнаруживается такая стилистическая фигура, как .

Анафора

№ 6. В словосочетании слёзы в три ручья обнаруживается такое средство выразительности, как …

Гипербола

Риторика

№7. Риторика как наука об ораторском искусстве возникла в … V веке до н.э.

№ 7. Написание судебных речей – это основная цель риторики в…античном мире

№7. Основой неориторики является…

искусство подготовки публичной речи

Теория аргументации

искусство хорошо говорить

искусство украшения речи

№ 7. Род речи, помогающий формированию научного мировоззрения, отличающийся глубокой аргументированностью, логичностью, называется…

Академическим

№ 7. К социально-политическому красноречию относится ________ речь.

Митинговая

№ 8. Связный текст в совокупности с различными внеязыковыми факторами (психологическими, социокультурными и др.) определяется как…

Дискурс

№ 8. Жесты, характерные для ряда типовых ситуаций, называются…

Символическими

№ 8. К числу приёмов эффективной аргументации относится…

Ссылка на авторитеты

использование точных цифр

приведение большого количества аргументов

№ 8. К числу универсальных приёмов привлечения внимания аудитории относится…

выражение недовольства чем-либо

Возбуждение любопытства

шутка в начале выступления

№ 8. Аргументация «от вывода к аргументам» определяется как…дедуктивная.

№ 8. Аргументация «от аргументов к выводам» определяется как…индуктивная.

№ 9. Для того чтобы аудитория слушала активно и внимательно, оратор должен…

выбрать симпатичное лицо и смотреть во время выступления только на этого человека

смотреть на отдельные сектора аудитории, не выделяя никого из слушателей персонально

опираться руками о невысокий стол, слегка склоняясь над ним

делать жесты ниже пояса

№ 9. Чтобы бороться с «ораторской лихорадкой» (волнением перед выступлением), нужно… хорошо отдохнуть перед выступлением

Похожие темы научных работ по языкознанию и литературоведению , автор научной работы — Синохина И.В.

ПРОЗА Н. И. КОЛОКОЛОВА: СОЗВУЧИЯ С ДРУГИМИ АВТОРАМИ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ХХ ВЕКА

В контексте литературы 20-х годов притчевое иносказание Н. Коло-колова было одним из явлений социальной прогностики. Мироощущение Н. Колоколова, знаковая семантика соотносимы с произведениями таких писателей, как И. Бабель «Конармия», М. Булгаков «Белая гвардия», Б. Пильняк «Повесть непогашенной луны», А. Платонов «Котлован», и взглядами других современников, которым «выпала горькая слава» быть человеком «честным с собой и Россией», выражать свое понимание событий в художественных формах.

Остановимся лишь на повестях Б. Пильняка и Н. Колоколова. Как и в повести «Мед и кровь», в «Повести непогашенной луны» действует особая этическая система, автономная по отношению к общепринятой и опирающаяся на собственные моральные ценности, не совпадающие с общечеловеческими. Командарм и «негорбящийся человек» — тоже «товарищи», то есть существа одного социально-политического вида, отмеченные друг для друга прежде всего принадлежностью именно к данному специфическому сообществу. Отношения между членами сообщества (ватаги, шайки, партии), равно как и его связь с внешним миром, раз и навсегда определены принятыми идеологическими императивами.

В повестях, к работе над которыми Б. Пильняк и Н. Колоколов приступили в один год, 1925-й, рассмотрен ход событий, определенный чисто волевым посылом: «властным взглядом» человека, которому «дана власть карать и миловать» [4], который «имел право и волю посылать людей убивать себе подобных и умирать» [6]. И для командарма Гаврилова, и для «святой троицы» у Колоколова (Накатов, Груздев, Кочетов) выход из игры не просто невозможен, это невозможность «высшего порядка»: он сделан в пользу отсутствия свободы выбора, ибо «этого требует революция» [6, с. 208]. Оба автора показывают особый кодекс поведения и образ мышления, соотносимые с принятыми в замкнутых идеологических группах. Кастовость, отъединенность от всеобщего хода жизни, выдает неуверенность «кожаных курток» в собственной правоте, сознание неотвратимости наказания. «Шкура ласковая» (1929) — приговор, брошенный юной жертвой любви в адрес обладателя кожаной куртки на меху в одноименном рассказе Н. Колоколова. Замкнутость — привычка, вынесенная «товарищами по тюрьмам и ссылкам» [4, с. 160] с 1918 года, когда «в дыму восстаний необходимо было держаться друг друга» [6, с. 213].

В обеих повестях носителями традиционной «широкой» морали, остро ощущающими грань, которая отделяет «общество» от «сообщества», являются врачи. У Колоколова это Долгов — «истинный христианин», у Пильняка профессора, осматривающие командарма.

Но и врачи в этих произведениях не вольны в своих действиях, как и их пациенты, потому что «секретная бумага», почти приказ, отменила профессиональные и нравственные нормы как противоречащие государственному

© Синохина И. В., 2009 2009. Вып. 1. Филология •

интересу. Безнравственный императив становится универсальным общественным законом. Большинство вынуждено руководствоваться кодексом поведения, принятым властью в интересах правящего сообщества.

Названия повестей, полисемантичные по своей мифологемной бездонности, содержат скрытые вопросы и утверждения, содержание которых зависит от деяний Первого человека «в большом каменном городе» [4, с. 160]. Это акцентировано амбивалентной связью понятий «Мед и кровь» и формой страдательного причастия, определяющего луну: непогашенную. Какой она станет — зависит от «взора Главного человека».

«Красное, багровое. подымалось солнце. Там внизу. во мгле лежал город. Человек окинул его холодным взором. От луны в небе — в этот час — оставалась малозаметная. ледяная глышка» [6, с. 227]. Не только луна, но и солнце, земля, город — все испытывает угнетенное состояние, вызывающее сочувствие, сопереживание со стороны авторов. «Машина сломала скорости. погнав за облака луну» [6]; «первая пороша сошла с земли слезами» [4, с. 119—120]; «поднялась ненужная городу луна», «на горизонте. умирала луна», «лес замер в снегу и над ним спешила луна» [6]. Первопричина, приведшая в состояние «замороженности», — губительное воздействие человеческого сознания.

Впечатление «гипертрофии революционной непримиримости» создается языковыми концептами, звучащими в повестях. О всеобщей катастрофичности свидетельствуют заголовки и лексика газетных статей: «Вопрос о революционном насилии» [6]; «Товарищи, погибшие на славном посту, вы будете отомщены!» [4, с. 138].

Действия лиц одного исторического времени (председатель ЧК, командарм, «негорбящийся человек») противостоят вектору естественного движения. Признаком луны является то, что она вечно «торопилась, суматошилась», и, «как хлыст, стлался по улицам автомобиль». Характеристика машинного движения, изображенного повествователями, не совпадает с восприятием ездоков. Резкая, грубая устремленность к ложной цели, бездушная гонка в неизвестном направлении ради процесса движения — метафорическое осмысление авторами исторического пути страны, в основу общественной структуры которой положено насилие над законами природы. С точки зрения Гаврилова, Накатова, Первого человека, такая гонка — выражение жизни. По мнению писателей — проявление безумного отчаяния.

«Машина пошла раскраивать осколки луж», «порвала резину шин», «уже вырвалась из груд домов. несколько сажен летела по воздуху» [6]. «Воздух, ветер сошли с ума, резали, мешали дышать» [4, с. 160—162]. «Обратной дорогой машина зарвала пространство, зашарила ветер, время, туманы, деревни, заставила туманы и время плясать, кричать и бежать, чтобы загнать Попова на четвереньки. чтобы зажмурить его глаза в страхе и переселить печенки в пятки» [6, с. 217]. «. В тумане, в мутных огнях, в рокоте и шуме город казался очень несчастным» [4, с. 325]. «И было совершенно понятно, что этими гудками воет городская душа, замороженная ныне луною» [6].

Вой сторожевых собак, свист ночной метели, жалобы церкви, как и поведение луны, — все отражает одержимость человека демоническим искушением властью, холодный напор безумного мчания по автономным жизням. «99 шансов разбиться, пьян опьянением точности»; «. но если бы мы разбились, мне было бы только хорошо» [6, с. 216].

За гонкой Гаврилова следует смерть. Человек, стоящий на вершине власти, к которой принадлежал командарм, повторяет его путь [6]. Чекист нетерпеливо побуждает врача дать ему каплю яда [4, с. 200]. Атаман Убоев просит скорей «кончить его жизнь» [4, с. 187].

Все конфликты между персонажами в повестях являются частными в глобальном противостоянии природного и исторического. «Не нужна луна» не только городу, но и дочке одного из сообщников, оказавшихся у власти. Свое бездомное одиночество двухлетняя Наташа острее чувствует по ночам, интуитивно связав земное зло с холодной планетой, при отраженных от солнца лучах которой набирают силу те, кто противостоит свету ясного дня. Наивность детской веры в возможность восстановления гармонии простым способом (погашения луны) придает метафоризированному сюжету особую горечь безысходности.

Столь же наивны попытки «детей изрядного возраста» погасить солнце коврами, закрывающими окна в «Чистилище», где втроем карает жителей уезда местная власть в «Меде и крови».

В художественном мире повестей, где летоисчисление ведется от месяца торжества сил, перессоривших всех, все обречено на нежизнь: пространство, время, земля, небо, воздух. Человеческое сознание подмечает это в мелочах. У переустроителей мира нет книг о простой радости любви. Попов «жену подобрал в яме», пять лет с ней прожил, «так и не разглядев, что она за человек». Сам, оставшись без «фронтовой подруги», не умеет ни на горшок посадить, ни кашу сварить, ни сказку рассказать дочери. Командарм тоже запел, «не зная никакой песни».

«Сквозь серое лоскутное одеяло тумана» никогда не пробивается золотой луч. И дом номер первый, и вагон, и дом номер два (больница с часовыми), и город — все «пребывает во мраке и безмолвии». И луна, и солнце, «ненужные городу», и оторванно изнывающий звон колоколов, и времена года поднимаются над домами в «черные провалы неба», пролетают мимо стен, иллюзорно укрывающих частную жизнь от злого произвола власти.

Н. Колоколов еще в повести «Полчаса холода и тьмы» (1922) воплотил ощущение постреволюционного пространства в бескрайнем мертвом поле, замороженном после короткой оттепели [4, с. 296—297]. Усугубляет безрадостную экзистенцию жителей столицы, изображенной писателями, не только звуковой, но и цветовой фон произведений, вытеснивший все яркие краски: мутный черно-серый с всевозможными оттенками сукровицы.

Все заражено болезнью века — реакцией на террор; убиты побуждение к жизни, бодрость духа. Душа погибает, становясь под стать великому каменному городу.

«Над городом шел желтый, в туманной мути день — и не день вовсе, а сумерки». «Дом кутался во мрак, точно мрак мог согреть промозглую сырость» [6, с. 209]. «Город тонул в мелком дожде. кабинет в дыму» [6, с. 6]. «Серая муть тумана. гудки сливались в серый над городом вой» [4, с. 325]. «Сукровица речного заката в окнах умерла» [6, с. 200]. «Тьма затянула окна черным сукном» [4, с. 303]. «Тяжесть темноты способна продавить тело и плечи» [4, с. 298]. «Быстро меркнул обагренный закатом лес» [4, с. 297]. Мелькнула «желтоватая чешуйка умирающего света» [4, с. 298]. «Станционный смотритель» с фонарем стал теперь «начальником света» [4, с. 314].

Призрачна придуманная жизнь в газетах, кинотеатрах, на улицах, где никогда не наступает рассвет: «. заплаканные фонари, похожие на глаза

проституток, замахиваются огнями на машины». Мистический характер ночного пейзажа становится все более зловещим во взаимоотторжении бесцеремонного человека и все более враждебной ему природы. «Летели навстречу друг другу поезд и ветер, яростно оспаривая друг у друга приникшую к железу хрупкую человеческую жизнь» [4, с. 321]. «Ветер хлестал все острей и холодней, пробивая шубу. Руки на поручнях леденели от боли. Снег с крыш колол лицо. Холод скручивал ноги» [4, с. 319—320].

О городе повествуется как о поверженном враге. У Колоколова Москва, «промерзшая до скрежета, похоже, что над городом прошел ураган» [4, с. 325]. Повесть Пильняка заканчивается зловещим пейзажем. «Внизу — в лиловатом синем дыму — во мгле лежал город. Человек окинул его холодным взором. В снежной тишине не было слышно рокота города» [6, с. 219].

Жизненный путь персонажей «хрустнул зловеще и непредсказуемо», сделав их беспомощными перед системой. Природа умирает, и жизнь догорает вместе с зимним закатом. Командарм «явился по приказу, в поезде из черной ночи, от полей, промотавших, роскошествуя, лето на зиму, ограбленных летом для того, чтобы стариться снегом» [6, с. 200].

В салоне вагона, где хозяйничает Гаврилов, тоже «застряла ночь, лица у всех в мутном утре желтые. » [6, с. 201]. В черной ночи скованного тревогой мира «рванул поезд», «зарвала пространство машина», «выстрелом звучит калитка, стоит пороховой чад казней». Блоковское ощущение ночного города, в котором царят холод, вьюга, снег, заметающий следы истории, получает художественное развитие и индивидуальную интерпретацию в прозе писателей 20-х годов.

Наряду с множеством других символов выбитости людей из привычного уклада одомашненного пространства в безграничную неизвестность скитаний является вокзал. Но этот временный приют омерзителен, похож на «теплицу для разведения болезней». Локус «новой жизни» ударяет по человеку дореволюционной формации тлетворными запахами и обстановкой, напоминающей крольчатник, оставаться в котором так же невыносимо, как и жить в стране, где от каждой книги «должно пахнуть хлебом» [4, с. 300].

У Попова вместо дома — Дом Советов. В гостиничном номере праздничный стол сервирован по-бивуачному: угощение лежит в кульках на газете; холодный чай разливается из подарка с надписью «Товарищу Попову от рабочих в день Пятой годовщины Октября».

Нет души в семье, из которой ушла женщина после пятилетней «боевой и кипучей» совместной деятельности. Люди воли слепо-глухи и неуклюжи в личных отношениях. В ночь перед операцией Гаврилов заполняет опустошенную душу перечитыванием «Детства» Л. Толстого: «Старик понимал кровь».

Введя мифологемы луны, земли, крови, писатели различили звуки разламывающейся жизни, обнажили механизм отношений людей, оказавшихся у власти, основанной на главном постулате — верности указаниям своего сообщества. Н. Колоколов на четыре года раньше Б. Пильняка выразил состояние зияющего разрыва между прошлым и будущим, когда «все повисло над великой пропастью». «Никогда жизнь не вмещала в себя столько грубости и жестокости. Правители лишены политической выдержки. Они как дети рвут незрелые плоды» [4, с. 301].

Попрание детства и женственности, нравственное дичание, вандализм, насилие и беззаконие Н. Колоколов показал одновременно с И. Бабелем

(«Конармия», 1922) и начавшим работу над «Белой гвардией» М. Булгаковым, где тоже звучат мотивы дома, культурной преемственности поколений, истории и вечности, любви и ненависти. Уже в 1922 году через систему образов-символов Колоколов предощутил судьбу страны, «сплывающей в бездну» пустоты. Но если он метафоризировал в мчащемся поезде жизнь, закрытую для обывателя, то Пильняк показал обитателей спецвагонов, для которых забронирован состав. Оказалось, что по обе стороны вагонной двери люди одинаково беззащитны. Смешав все краски на палитре художников, социальный переворот оставил на ней лишь мутные разводы.

Вся традиционная в классической литературе символическая семантика, выстроенная в повестях современников, легко прочитывалась, и потому произведения их десятилетиями не переиздавались. Необходимость типологического анализа текстов И. Бабеля, М. Булгакова, Б. Пильняка, Н. Зарудина, И. Катаева, Н. Колоколова представляется созревшей научной проблемой. В их произведениях воплощен трагический сюжет, продиктованный способами художественного осмысления действительности, возможными в условиях 20-х годов. Не случайна при этом хронологическая последовательность изображаемых событий, разворачивающихся от «Белой гвардии» к притчево-му иносказанию «Мед и кровь» и экзистенциальной «Повести непогашенной луны».

Представленные наблюдения — лишь преамбула, в которой обозначены лейтмотивы к большому и сущностному исследованию творческого дискурса литераторов одного десятилетия. Выходящий за пределы данной работы более глубокий уровень сопоставления требует рассмотрения философской и культурно-исторической систем, определенных для каждого из этих авторов, осмысления особенностей их художественного мышления. Тексты писателей нуждаются в более развернутом исследовании стилистических и жанровых особенностей, выявляющих видение и творческую манеру художников.

В творческом лице Н. Колоколова поэты и прозаики XIX века обрели достойного преемника. Многие его стихи органично включаются в поэтическое сознание эпохи 20-х годов XX века, воскрешая традиции классической литературы, фольклорных и христианских духовных парадигм, восстанавливая забытые связи в генетической памяти национальной души. Возможно, этим объясняется популярность сборника «Земля и тело» (1923), почти полностью проданного в первые же три месяца после выхода в свет.

Анализ художественных текстов и документальных материалов, собранных в процессе источниковедческого разыскания, позволяет сделать вывод о том, что Н. Колоколов — литератор, сознательно ориентировавшийся на поэтические принципы таких разных предшественников, как А. Пушкин, Ф. Тютчев, А. Кольцов, А. Некрасов, а в прозе он продолжал осмысление проблем, волновавших Л. Толстого, Ф. Достоевского, А. Чехова, сохранил вкус и крепость бунинского слова.

Художественная система произведений Н. Колоколова вбирала в себя условность образного мышления различных адресатов: от крестьянства до городской интеллигенции. Репрезентативность его поэтического слова возникает как следствие глубинного проникновения в мировосприятие земледельца, постижения его исконных ценностей, неотменимых и внеэпохальных. В этом случае слово писателя выполняет функцию стилистического маркирования

народного мироощущения. Реминисцентность художественного слова следует рассматривать и как жанрово-стилистическую традицию, сближающую творчество Н. Колоколова с новокрестьянской эстетикой.

Очевидна полемическая нацеленность художественного слова Н. Коло-колова на поэтическую систему А. Гастева [2] как наиболее яркого выразителя тенденций пролетарской эстетики. При сопоставлении поэтики их сборников резко выявляется семантическая полярность общих мифологемных архетипов (древо, земля, небо, путь к счастью), определенная различной ценностной ориентацией поэтов.

Входя в литературный процесс XX века на волне неоромантических тенденций, облеченных в социально-политические формы, Н. Колоколов раньше многих поэтов, чья молодость совпала с революционными катаклизмами, излечился от чувственно-гипнотического воздействия риторического слова, противопоставив пафосу опустошающего разрушения и фрондерства традицию добротолюбия и радостного благоустроения.

Идея всеобщего согласного движения к плодорождению питает «стиль стилей» в поэзии, создавая возможность эмоционального переживания нераздельности лирического героя со всем сущим. В прозаических жанрах бытового рассказа, экзистенциальной повести, социально-философской притчи осмысляются причины и последствия утраты «детскости» взгляда, чистоты голоса и дара слуха взрослеющими персонажами. Одни выверяют свои поступки по Книге, аккумулировавшей опыт человечества и открытой новым путям развития, другие, вступившие в тяжбу с историей и обидевшиеся на судьбу, руководствуются газетой, где культивируется слово о жизни, искажающее и девальвирующее дело жизни.

Абсурдность противоестественной разобщенности иллюстрируется на подтекстовом уровне с помощью мифологемных аллюзий, реминисценций, ассоциаций. Н. Колоколов показал процесс поклонения прекрасной идее, приведший рыцарей революции к пустоте борьбы с собственным сердцем. Лишенные перспективы движения добро и зло оказались в тупике безысходного оцепенения.

Мифологемная символика Н. Колоколова, питаясь библейскими и фольклорными истоками, «прорастает» в произведениях А. Твардовского, Л. Леонова, Н. Рубцова, Б. Пастернака. Ее отголоски звучат в творчестве постмодернистов, например: рыжий теленок, тонущий в трясине, в повести Н. Колоколова «Полчаса холода и тьмы» — и навозный ком человеческого «йа», раздавивший своего владельца, в романе «Жизнь насекомых» В. Пелевина; груда битого стекла, отгороженная от пешеходов колючей проволокой, — и трухлявый пень с часовыми, охраняемый от взглядов верноподданных, в тех же произведениях Колоколова и Пелевина.

Игровое отношение к неожиданным полисемантическим связям языковых морфем, мобильность постоянно меняющегося ракурса изображения, подвижность представлений на фоне вечных законов жизни, освобождение человеческого сознания от ржавеющих стереотипов, а языка — от засорения коммуникативных каналов — проблемы, прозвучавшие почти 100 лет назад в творчестве Н. Колоколова, которые актуальны и в литературе начала XXI века.

Сошлемся лишь на один пример. В дневниковых записях Е. Вихрева есть упоминание о том, что у Б. Пильняка слушали чтение Б. Пастернаком

первой части его нового романа (29/I—29)*. В «Докторе Живаго», выросшем из писавшихся тогда произведений, транскрипция существительного, не имеющего в русском языке этимологических связей, «флаг», в устах знахарки звучит как [флак], ассоциируясь с флаконом, склянкой одурманивающего зелья, и одновременно с красным платом, которым «пляшущая девка-моро-вуха заманивает молодых ребят в темный лес на погибель» [5].

Библейская символика, проецируемая на революционную эпоху; поэтическое открытие подлинной национальной души по мере отдаления от столицы вглубь Урала; полярные типы характеров (Антипов — Живаго, Таня — Лара); ощущение женственности (водяным знаком, рябиной в сахаре, веселыми голосами в весеннем духе Юрятина, обреченным инстинктом домовитости и бесконечного страдания материнства, сиротством дичающей земли); феномен властолюбца, воплотившийся в разных типах; культурологическая роль христианского и языческих мифов; право личности на частную жизнь в истории массовых деяний; социально-философское осмысление вечных проблем (смерти и бессмертия, жизни и искусства, ненависти и любви, душевного здоровья и симптомов безумия, связи времен) — многое из того, что в начале 20-х годов получало художественное осмысление в произведениях Н. Колоколова и его современников, восстанавливает, возрождает Б. Пастернак в завершенном 40 лет спустя романе.

Персонажи Н. Колоколова в эпическом хоровом звучании фольклорных языковых форм повествования выглядят фоном для сольных партий героев лирической прозы Б. Пастернака. «Доктор Живаго», интерпретируемый в мифологическом контексте произведений, уже опубликованных к 1929 году, обретает большую стереофоничность и стереоскопичность.

Став писателем, Н. Колоколов фактически отверг наследственный путь священнослужителя. Но о силе напряженного подсознания блудного сына говорят его тексты, где присутствует ирония над теми, кто «в юном хмеле вдохновенья старый мир сжигал дотла».

После двух войн мифотворческое слово стало личной проблемой литератора. Растлевающее души юных романтиков воздействие идеологем писатель наблюдал повсеместно. Достаточно перечитать дневники шуйского поэта Е. Вихрева, добровольцем ушедшего на фронт в 19 лет. О том, что в процессе общения в Иваново-Вознесенске и Москве друзей интересовали общие проблемы, свидетельствуют даже лексические совпадения обсуждаемых категорий в записях Е. Вихрева и текстах Н. Колоколова. Созвучны и названия его произведений с дневниковыми записями Е. Вихрева. В «Родниках прекрасного», «Следах на земле» есть размышления о порывах автора из «ненавистного маленького мира домика с вишневым садом» на просторы свободной жизни (19/I-32, с. 8); о красном империализме (с. 154); о женственно-плавных очертаниях холмов Палеха и мужественно-строгих горах Златоуста (6/III—32, с. 59); о чтении с одинаковым интересом газет, Евангелия и Библии, которые «нравятся своей красивой ложью, неумирающим величием легенд» (2/VIII—29, с. 145); о том, что жизнь, «как бы она ни была тяжела, все-таки не надсада, а радостное звучание и красочная симфония»;

* Дневники Е. Ф. Вихрева цитируются по рукописи, сооставленной М. И. Грома-ковским и хранящейся в литературном музее Ивановского государственного университета (подлинник находится в личном архиве А. А. Вихрева). Здесь и далее в тексте в скобках указываются дата записи и страница.

о мудрости жизни, которая «всегда глубже и обширнее мудрости людей» (19/I—32, с. 8).

Нравственно-этическая природа исторического раскола, угаданная

H. Колоколовым, фактически подтверждается записями Е. Вихрева «Начало весны 1920 года» (с. 5). Этот интереснейший материал заслуживает отдельного освещения. Здесь же ограничимся констатацией того, что и в творчестве, и в диалогах с современниками Н. Колоколова интересовали последствия потрясения, переживаемого массовым народным сознанием.

В его прозаических текстах видно, как игра словом обернулась игрой слов-оккупантов, у которых нет этимологических связей с общеславянскими корнями. В рукописной книге «Пустослов» (1926—1928) и прозе Н. Колоколов показал процесс вытеснения одних языковых пластов другими, замену одних штампов новыми концептами, вторгающимися в жизнь.

Первоначальное название повести «Мед и кровь» — «Капля яда» следует интерпретировать шире сюжетно-фабульной ситуации, с учетом всего творческого контекста. В произведении речь идет не столько о способе избавления уезда от «душегуба» — председателя ЧК, сколько о сильнодействующем духовном яде, который преображает человека целиком, затрагивая всю его суть: характер, образ мыслей и саму жизнь. Содержится этот яд в словесной риторике. О множестве опасностей, подстерегающих и златоустов, и аудиторию, писал литератор, имя которого прочитывается как предначертание: Николай — греч. «путеводитель заблудших в ненастье»; Иоанн — евр. «благодать божия»; Колоколов — серебряным звоном колоколов разгоняли демонические силы, оповещали о ненастье, созывали на защиту отечества и собрания. В повести «Мед и кровь» православные колокола вытесняются медными звуками труб красноармейцев, ассоциируясь с веками гонений на христианство язычников.

Не только детали в художественных текстах, но и подписи Колоколова говорят о его сознательном жреческом служении культу Слова: Зрячий, Колокол, Н. Кол, Колокольчик, Вольный Задира, Н. Слободской. Некоторые современники называли его эпигоном традиции, сложившейся в древнейших культурах, другие клеймили за биологизм, ставя в один ряд с М. Пришвиным и Е. Замятиным [3]. Возможно, сам Н. Колоколов, заявляя А. Горькому «Мне есть что сказать. Я не кончусь, даже если меня завтра не станет» [1], расчитывал на отклик в душе читателя любой эпохи. Он апеллировал к генетической памяти современников в неозаренную эпоху, расставляя на их пути к истинному свету опорные вехи, полные мифологемных архетипических смыслов.

I. ИМЛИ. Архив А. М. Горького. КГ-П. 36-12-8. 9/III—30.

2. Гастев А. К. Поэзия рабочего удара. Пг., 1918.

3. Замошкин Н. «Личное и безличное»: (Из наблюдений над современной литературой) // Новый мир. 1929. № 6..

4. Колоколов Н. Мед и кровь: Стихи. Роман. Рассказы. Письма. Иваново, 2003.

5. Пастернак Б. Л. Доктор Живаго. М., 1989.

6. Пильняк Б. Повесть непогашенной луны // Б. Пильняк. Человеческий ветер: Романы. Повести. Рассказы. М., 1990.

Другие статьи:

Похожие статьи:

Популярное на сайте:

Leave a Reply